<<назад |
к сайту |
вперед>>


З. ВНЕШНИЕ ФАКТОРЫ ВОСПРИЯТИЯ СМЫСЛА

 

 

 

3а этой обобщенной фразой стоят многолетние наблюдения филологов, психологов, философов, искусствоведов над тем, каков путь от смысла к ситуации говорения, слушающему и пониманию как конечному этапу словесной коммуникации. Понимание языкового сообщения на этапе восприятия зависит от такой, казалось бы, несущественной детали, как выражение лица говорящего. И в то же время от глобального комплекса условий общения, чье осмысление требует максимального напряжения философской мысли. Множественность этих факторов является одной из объективных причин того шаткого положения терминологии имплицитности, которая в общем контексте лингвистической терминологии воспринимается некоторыми языковедами как стремление сознательно или бессознательно построить новую терминологическую Вавилонскую башню [Бауш, 1978, с.55].

 Вполне возможно, что и мы, руководствуясь естественным желанием избежать этого, придем к противоположному результату. И все же необходимо хотя бы в краткой форме с учетом уже высказанных соображений определить отношение между принятым здесь пониманием имплицитности и понятиями "эллипсис" (опущение), "подтекст", "пресуппозиция".

Понятие эллипсиса связывается с вопросом о соотносительности ряда конструкций, выражающих одно и то же содержание, но обладающих разной степени грамматической укомплектованностью и противопоставляемых по признакам "развернутость - свернутость", "полнота - неполнота", "правильность - неправильность" грамматической структуры и т.д. [Бельчиков, 1979, с.404], а также по своей принадлежности к тому или иному стилю речи. Эллипсис в широком смысле связывается с "экономией" языковых средств на разных уровнях как в синхронном плане, так и с учетом диахронических изменений.

Рассмотрим вкратце лишь некоторые аспекты эллипсиса.

 

1. Брату я отослала письмо, а сестре - нет; Сестре дали яблоко, а брату не дали; Перевод с венгерского языка на русский. Н.Н. Леонтьева относит эллипсис в этих предложениях к способам устранения избыточности информации. В первом примере, по ее словам, разорвана цепочка синтаксических связей, во втором отсутствует необходимое управляемое слово при наличии управляющего, в третьем - необходимое главное слово при наличии зависимого, причем опущение повторяющихся слов приводит к нарушению правильной синтаксической структуры предложений [Леонтьева, 1967, с.97]. Надо полагать, что имеется в виду некая утилизированная схема типа Брату я отослала письмо, а сестре я не отослала письма; эллиптической оказывается та часть предложения, которая, накладываясь на другую, совпадает с ней лишь частично, но с точки зрения правильности должна была бы соответствовать ей полностью. Представляется, что в подобных случаях мы имеем дело с сознательным выбором средств из лексикона: “вычитание” средств ведется не от более длинного (громоздкого) типа, а от допускаемых узусом в целом возможных вариантов исполнения. Соотносимость можно рассматривать как явление второго порядка. Однако трудно оспаривать наличие отношений дополнительности между левой и правой частью предложений, что избавляет от необходимости прибегать к "грамматической рефлексии" и абсолютизации принципа параллелизма структур.

2. Татьяна в лес, медведь за нею; Ты мне, а я тебе; Он домой. По мнению Е. В. Ширяева, особенностью эллиптических предложений этого типа является то, что место отсутствующего глагола может занять не какой-то определенный глагол, а любой из глаголов некоторой лексико-семантической группы, ср.: Татьяна (бросилась, побежала, кинулась, устремилась и т.п.) в лес [Ширяев, 1979, с.160]. Согласно этой точке зрения, строение подобных предложений "требует глагола-сказуемого, хотя бы и не в его лексической конкретности, но в обязательной структурной необходимости" [Фоминых, 1965, с.102]. В концепции А.П. Сковородникова - это модельно-фразеологический эллипсис с незамещенной синтаксической позицией: однозначное осмысление глагольного сказуемого "осуществляется в лексическом плане за счет обратной валентности зависимой части (или частей) словосочетания, которая (валентность) ограничена определенной, более или менее узкой, лексико-семантической группой" [Сковородников, 1978, с.12, а также Сковородников, 1973, с.118].

 

В подобном ракурсе - как "стирание" или замена нулем в поверхностной структуре предложения тех или иных элементов его глубинной структуры - мы находим трактовку эллиптирования у Л.С. Бархударова [Бархударов, 1973, с.59]. Об опущении глаголов говорит и Е.Н.Сорокина: в частности, приводя пример В каждом этом слове - пророчество обо всей будущей судьбе человека, она предполагает подразумевание глаголов обнаружения признака или явления типа раскрывать, обнаруживать, проявлять и под. [Сорокина, 1982]. По-видимому, к такой позиции склоняется и болгарский языковед Б. Крыстев, который рассматривает опущение глагола-сказуемого как проявление универсальной тенденции к экономии средств в синтаксисе "брахисинтаксии" [Крыстев, 1981, с.65-72]. Практически все исследователи единодушны в том, что наблюдаемое явление имеет функционально-стилистическую специфику: безглагольные конструкции служат не столько для замещения "стандартных", сколько в качестве стандартных в некоторых сферах общения, либо в чисто художественных целях, в роли идиом и т.д. С точки зрения их выделения и противопоставления другим типам высказываний, а также с учетом традиции, теории стилей характеристика "эллиптические конструкции" оказывается удобной. Она действительно отвечает на некоторые запросы лингвистического анализа, будучи не более условной, чем другой классифицирующий термин.

Рассматривая соответствующие конструкции как имплицитные, мы относимся к "восполнению глаголов" как к способу эксплицирования информации, а не конкретных языковых (лексических) единиц, поскольку нет собственно синтаксических, функционально-структурных доказательств отсутствия строго определенных лексем. Вполне возможна и такая экспликация: Татьяна в лес [побежала, чтобы спастись], медведь за нею [кинулся, чтобы догнать]. Словесная информация в тексте сочетается с образными представлениями, вербализация которых всегда страдает условностью.

Так, используя переход "значение →  форма", мы могли бы утверждать, что имя Татьяна имплицирует нечто вроде "испугалась, захотела спастись", а синтаксема в лес - действенную ситуацию, которую читатель может легко представить себе в виде образа. Образ может быть вербально расчленен и представлен в виде ряда синонимических конструкций, но тогда исчезнет значение собирательности и пришлось бы определять, в лес, к лесу или просто в сторону леса устремилась Татьяна. Мы приближаемся к позиции тех исследователей, которые защищают семантико-синтаксический принцип интерпретации эллипсиса. По мнению Г.А. 3олотовой, предложения типа Казбич - к окну; Татьяна в лес, медведь за нею; Он - в залу; Сестра на работу достаточно информативны, не нуждаясь в контексте, в каком бы то ни было "восполнении" [3олотова, 1982, с.193]. По справедливому замечанию Е. А. Седельникова, "кажущаяся возможность "восстановления" может привести к изменению структуры и значения предложения" [Седельников, 1961, с. 72].

 

З. (О жеребенке) Принес, помог, вырастил. Увы, на свою беду (газ.); (О явлении экспансии песчаных пустынь) Пески остановлены, но не побеждены. Наступление на пески продолжается (тел.). Это случаи так называемого контекстуального эллипсиса, подробно изученные в научной литературе. Связь предложений в дискурсе настолько очевидна, что не нуждается ни в каких доказательствах. Однако различие в приставках ("восполняемость" или "дополняемость") может создать теоретический казус. Если неполное предложение "восполняется" за счет контекста, то налицо явное логическое противоречие: данное предложение контекстуально неполно, так как нуждается в восполнении контекстом, но данное высказывание контекстуально полно, так как оно восполняется контекстом. Другими словами, если Иван говорит Петру: "Когда тебя нет, мне чего-то не хватает, но ты всегда рядом, так что мне всегда всего хватает", он впадает в противоречие, поскольку бессмысленно представлять себе Петра как отсутствующего, если он всегда рядом; Иван не в состоянии в действительности определить, чего ему не хватает без Петра, так как последний всегда при Иване. Устранить этот терминологический парадокс можно, если а) учитывать различия между предложением и высказыванием [см. Падучева, 19851]; б) понимать связь между высказываниями в дискурсе как отношение взаимной дополнительности между частями целого.

4. Ситуативная неполнота высказываний типа - На 30 копеек. Ничего? - Давайте (предмет продажи - капуста - не называется); - Да что ж это такое! Девушка, разве так можно. - А это я что ль? Толкают, вот я и толкаюсь [примеры взяты из: Сиротинина, 1983, с.42] опирается на непосредственное параллельное восприятие (визуальное, слуховое, тактильное) предмета речи и самой речи, что требует специальной методики исследования имплицирования, если этот термин вообще правомерен в подобной ситуации.

 

Независимо от дискуссий вокруг терминов исследование имплицитного в речи в целом осознается как выход на иной информационный уровень, требующий переосмысления прямой референции языковых единиц, отхода от буквального прочтения текста. В исследованиях новейшего времени функциональные метаморфозы языковых единиц нередко относятся к ведению лингвистической прагматики - дисциплины, в которой лингвофункциологические изыскания прямым образом соприкасаются с логикой, психологией, социологией. Понятие подтекста, о котором пойдет речь ниже, в последнее время тоже "сдвигается" в область прагматики. Поскольку не существует единой концепции подтекста, а лишь его интерпретации с точки зрения тех или иных общих принципов исследования, соотношение между понятиями "подтекст", "имплицитное содержание", "пресуппозиция" остается невыясненным.

Подтекст нередко понимается как какое-то нарочитое недоговаривание, игра в прятки с читателем-слушателем либо как результат словесного жонглерства. Украинская шутка "Гей, малий, скажи малому: хай малий малому скаже, хай малий теля прив'яже", английское "Мы не настолько богаты, чтобы покупать такие дешевые вещи" (ср. подобное: "Извинявай, че нямах време да ти напиша кратко писмо"), сентенции типа "Женщина есть женщина", "Закон есть закон" и множество других словесных кроссвордов мысли, которыми пестрят афоризмы и анекдоты, несомненно, можно рассматривать как явления подтекста, базирующиеся на приращении информации или косвенной референции. "Механизм вуалирования референции,- отмечает Н.Д. Арутюнова, - всецело принадлежит прагматике. Его действие определяется не собственно языковыми правилами, а принятыми нормами ведения разговора и знанием приемов речевых хитросплетений (arch use of language). Разгадка референции часто зависит от догадливости адресата" [Арутюнова, 1982, с.15].

Известно также понимание подтекста как художественного метода в литературе [Сильман, 1969а]. Будучи предметом филологического изучения, он квалифицируется как "подспудное, но ощутимое для читателя или слушателя значение какого-либо события или высказывания (иначе говоря - какого-либо отрезка текста) в составе художественного  произведения" [Сильман, 1969б, с.84]. Подтекст как лингвистическое явление возникает при дистанцированном столкновении двух отрезков текста, или он "есть не что иное, как рассредоточенный, дистанцированный повтор" некоторой ситуации-основы, что "приводит к размыванию точности повтора и к созданию неопределенной психологической атмосферы, психологического (ассоциативного) "ореола", которым окружена ситуация-повтор..." [там же, с. 85]. Подтекст - "это явление, самая природа которого основана на смене и взаимодействии языковых уровней, на возможности перехода от одного уровня к другому" [там же, с. 89].

В литературе существует и интерпретация подтекста, приравнивающая его к смыслу актуализованных языковых единиц (концепция В. Скалички). Смысл слов и высказываний, по мнению В.Я. Мыркина, складывается из нескольких частей: 1) содержание, 2) эмоция, 3) модальность, 4) интенция, которая содержит мотив (ретроспектива содержания) и цель (перспектива содержания), или, цитируем: "смысл слова (высказывания) это содержание (включающее эмоциональную и модальную оценку), ориентированное ретроспективно и перспективно" [Мыркин, 1976, с.89-90]. Развивая идею В. Скалички, В.Я. Мыркин утверждает, что смысл в речи является результатом взаимодействия некоторого текста (дискурса, последовательности знаков, являющихся заготовкой для будущей речи) и контекста, или ситуации, посредством чего "банальные значения приобретают уникальный смысл" [там же, с. 89 - 90]. Речь, по его словам, держится на трех столпах, это - текст, ситуация и смысл, или текст, контекст и подтекст [там же, с.93].

Отнюдь не считая эту концепцию неуязвимой, мы хотели бы отметить два существенных момента. Во-первых, сколь бы ни была сложна или специфична ситуация общения, мы можем говорить при этом о смысле слов или высказываний, пусть и уникальном, а не о подразумевающемся смысле вообще, тем более не о подразумевающихся глаголах, существительных и т.д. Во-вторых, слово "подтекст" поддается буквальному прочтению - это то, что обнаруживается под семантическим кодом, или то, что языковое содержание имплицирует (в нашем понимании) в качестве формы сообщения.

При интерпретации реплик героев, отрезков авторской речи, отдельных слов или словосочетаний в актуализованных конструкциях, в которых усматривается компрессия, подтекст, естественной реакцией исследователя является мысль "Х хочет сказать (имеет в виду, предполагает), что..." - далее ученый вступает в роль квалифицированного адресата речи, доверяясь чаще логике и интуиции, реже статистике. Мы действительно лишены возможности узнать, что хочет сказать конкретный Х и вынуждены ограничиться тем, что он сказал. Говорящий может апеллировать к разным сферам сознания, и это будет то, что он имеет в виду. Отсюда попытки некоторых исследователей установить жесткую границу между эксплицитным и имплицитным в тексте, разграничить "буквальный" уровень прочтения текста (уровень прочтения "содержательно-фактуальной информации", не требующий какой-либо сложной ассоциативной деятельности со стороны читателя) и уровни метафорический, метонимический, символический, мифологический, классический и т.д., связанные с декодированием имплицитной информации, то есть с работой над подтекстом [Гогуадзе, 1984].

И.В. Арнольд, отталкиваясь от уже упомянутой характеристики подтекста как смысла, извлекаемого из сюжета, темы, или дистантно расположенных смысловых компонентов целого текста, рассматривает специфику собственно текстовой импликации на уровне эпизода, или микроконтекста. При этом за основу берется логическое понимание импликации как связи антецедента А и консеквента В: "Текстовая импликация есть дополнительный подразумеваемый смысл (консеквент - Я.П.), т.е. вид подразумевания, основанный на синтагматических связях соположенных элементов антецедента" [Арнольд, 1982, с.88]. В частности, приводится пример из романа "Война и мир" Л.Н. Толстого: Наполеону привезли портрет сына и он перед придворными демонстрирует отеческую нежность: "Глаза его отуманились, он подвинулся и оглянулся на стул (стул подскочил под него) и сел на него против портрета". Импликация, по словам автора, вытекает из взаимодействия смыслов предложения в скобках и описываемой ситуации. Имплицируется угодливость и раболепие придворных, которые ловят малейшее движение императора в стремлении предугадать его желания; образность олицетворения передает отношение к эпизоду [там же, с. 84]. И.В. Арнольд совершенно справедливо отмечает, что для выявления механизма передачи имплицитных смыслов необходимо привлечение теории образов: в художественном тексте образ "оказывается не только средством повышения экспрессивности, эмоциональности и создания эстетического эффекта, но и выступает в качестве фактора интенсификации сотворчества читателя и средства компрессии информации" [там же, с. 88]. Но если это справедливо, то что нам могло бы помешать считать фразу "стул подскочил под него" специфическим средством выражения консеквента, а собственно подразумевание приписать вероятному образу в сознании читателя?

Подтекст в самом широком понимании, как любая вербально не выраженная информация, или пресуппозиция, является предметом лингвистической прагматики. По-видимому, такой всеобъемлющий подход не допускает никакой возможности исследования имплицитного в речи без обращения к элементарным понятиям этой дисциплины. Очевидно также, что рассмотренные нами в предыдущих пунктах понятия "основание имплицирования", триада терминов, "тезаурусная схема ситуации", "фоновые знания" имеют не только терминологические эквиваленты в теории пресуппозиций, но и концептуально близкие идеи в этой области. Рассматриваемый нами как конкретное основание имплицирования переход "значение → форма" фигурирует в концепции Г.Г. Почепцова. Он детально анализирует случаи несовпадения содержания высказываний и сообщения (или прочтений) типа Нет хлеба ["сходи за хлебом"],  Холодно ["закройте  окно", "дайте плед", "пошли домой", "разожгите костер"], Закройте окно ["дует"] и дает им типологическую характеристику, исходя из понятия перформации: "При этом одно из основных противопоставлений языка "форма - содержание" получает новое наполнение. В качестве формы теперь выступает собственно содержание, в качестве элемента содержания - сообщение: содержание выступает как форма по отношению к сообщению" [Почепцов (мл.), 1987, с. 61].

Все накладываемые нами ограничения на употребление чисто прагматических категорий продиктованы нуждами сопоставительного исследования. Так, если считать, что основным предметом прагматики является актуализация высказываний на уровне речи и исследование подсистем знаков с прагматическими признаками на уровне языка [Ницолова, 1988, с. 23], то нас интересует лишь второй момент - прагматические признаки речевых единиц языка. Условия истинности высказываний не вписываются в рамки сопоставительного исследования. Экстралингвальные знания, или тезаурус, в настоящем исследовании фигурируют в узком смысле слова под видом тезаурусной схемы события - как идеальный образ события, который поддается перефразированию средствами двух языков: идеальная схема синтетична, вербальные схемы - аналитичны, первая есть особый вид семантического пространства, вторые - способы презентации этого пространства в рамках узуса и нормы. Тезаурусная схема в речи есть прежде всего информация, выражаемая значениями речевых единиц. При актуальном членении ее порции подвергаются обработке и аранжировке по степени важности путем усиления (подчеркивания) или ослабления тех или иных элементов информации.

Понятие пресуппозиции является "предельно общей семантической абстракцией" [Димитрова, 1984, с.5], так же, как и дескрипция "предварительное знание/предположение о наличии этого значения у адресата речи", они чаще всего связываются со смыслом целых высказываний: в нашей гипотезе пресуппозиции могут быть отнесены к условиям имплицирования. Имплицирование же рассматривается как конкретная функция слова или сочетания слов. Так же понятие подтекста из всех перечисленных выше подходов созвучно нашему исследованию только в варианте "подтекст как смысл, подкодовая информация слов в речи".

 

<<назад |
к сайту |
вперед>>

 

 

 

??????.??????? "Anivas"© 2010 www.sedword.com