<<назад |
к сайту |
вперед>>


1.     ИМПЛИЦИТНОСТЬ И ДИХОТОМИЯ ЯЗЫКА – РЕЧИ

 

Спорная, но имеющая поддержку среди большинства ученых идея о двойном модусе существования языка как системы средств, обобщенных (виртуальных) знаков и моделей их связей и его реальной манифестации, конкретной реализации этой системы [Уфимцева, 1977, с.8], является первым пробным камнем, требующим уточнения наших привычных представлений об имплицитности. В противопоставлении системы знаков, которые могли бы быть употреблены, и неограниченного в нашем пространстве и времени речевого континуума своеобразно решается вопрос о присутствии языковых категорий, моделей, правил. "Синтагматика, - подчеркивает В. В. Морковкин, - имплицитно присутствует в языке и эксплицитно - в речи. Парадигматика имплицитно присутствует в речи и в явном виде - в языке" [Морковкин, 1977, с.14]. Если считать, что "парадигматические отношения определяют группировку слов безотносительно к их актуализации" и что "основой синтагматики являются закономерности нормативной сочетаемости слов в речи" [там же, с. 14], то по прямой аналогии придется заключить, что язык представляет собой имплицитно существующее устройство, которое эксплицитно присутствует в речи. Это одна точка зрения.

Синтаксические конструкции строятся по определенным правилам и образцам. "Однако в реальности не существует ни одного из таких образцов, не наполненного конкретным содержанием, произведенным в речи. Пустой образец может быть лишь искусственным созданием..." [Седельников, 1961, с.69]. Если образцы для построения предложений являются типизированной языковой формой связи слов в речи и только в ней, а обратное недоказуемо, тогда в языке нет "ни грана" имплицитности: собственно языковое содержание целиком выражается в собственно речевых формах. Внешняя противоречивость этого утверждения вышеупомянутому является следствием как минимум трех факторов: дихотомии языка-речи, однорядности понятии "потенциальный", "имплицитный", "виртуальный", изменчивого статуса формы.

Недостаток современных лингвистических теорий, как пишет Е. Пельц, заключается в том, что они прибегли к понятиям, чрезвычайно неясным и перегруженным недоразумениями, а именно к понятиям структуры и формы [Пельц, 1983, с.146]. Это замечание имеет прямое отношение к нашему вопросу. Понятие эллипсиса, например, базируется целиком на представлении о том, что в речи некоторыми элементами плана выражения можно пренебречь без ущерба для содержания, поскольку где-то там (в языке, в других сферах общения, в сознании говорящих, в ситуации общения, тексте и т.д.) это содержание есть или же оно доступно восприятию (ситуативный эллипсис). Причем существуют и соответствующие языковые формы его выражения. То есть язык можно рассматривать как своего рода гигантскую пресуппозицию, которая в силу своей конвенциональности имплицирует самое себя в конкретных высказываниях. Следовательно, использование конкретных речевых форм, независимо от вариативности этих форм в конкретных выражениях, является эксплицитной импликацией языка. Отсюда вытекает, что речевые структуры являются эксплицитно-имплицитными и что эксплицитность не является антиподом имплицитности.

Основой представлений об эксплицитности является критерий формальной выделимости, соотношение 1 : 1 двух планов. Правда, в этом случае мы абстрагируемся от дихотомии языка-речи и анализируем конкретные примеры, исходя из множества различных соображений. Исходя из одного и того же соображения о порядке, вводятся фикции о пустых и ненулевых элементах, которые "выделимы только на морфологическом уровне" [Арутюнова, 1970, с.185]. Исходя из соображений об экономии, можно утверждать, что слово "писатель" является более экономным, чем выражение "лицо, которое пишет (художественные произведения)" [Крыстев, 1981, с.87]. Исходя из критерия обязательной выразимости логики падежных отношений, можно прийти к идее нефлективной морфологии. Так, болгарский языковед А.Т. Балан полагал, что падежные отношения в современном болгарском языке сохранились, но подверглись формальным преобразованиям: он выделял три простые падежные формы (именительный, винительный и звательный падежи) и две сложные, с участием предлогов - дательный (купих на детето череши) и родительный (опашка на череша, опашка от череша) [Балан, 1954].

Исходя из положения о том, что части речи в языках выделимы прежде всего по функционально-семантическим признакам, а различные степени морфологизации частей речи, дающие очень пеструю картину в разных языках, являются второстепенным объектом, можно пренебречь тождеством формы. Так, Б.А.Серебренников пишет: "Каждый язык имеет ярко выраженную секторную структуру. Это означает, что каждый элемент языка имеет собственную строго очерченную и строго определенную сферу действия. Если один элемент языка выступает в роли прилагательного, то он всегда будет выступать в этой роли, так как его функция ограничена его сектором. Если другой элемент, совершенно тождественный по форме, выступает в функции глагола, то это кажущееся тождество. В функции другой части речи на самом деле выступает другой языковый элемент, строго ограниченный собственной сферой действия. С этой точки зрения утверждения о том, будто бы татарское слово матур 'красивый' в предложениях типа матур кыз 'красивая девушка', ул матур яза 'он красиво пишет' и матурны тотыгыз 'держите красивенького' выступает в функции трех частей речи прилагательного, наречия и существительного, по нашему мнению, несостоятельны. Это три языковых элемента, имеющие особые секторы" [Серебренников, 1976, с.26-27].

С другой стороны, исходя из того же соображения о порядке 1 : 1, исследователи говорят о грамматических, лексических и синтаксических плеоназмах [Балли, 1955, Колосова, 1980]. Так, в монографии В.В.Мокиенко вопросу об имплицитности-эксплицитности фразеологических единиц уделено особое внимание. Рассматривая эксплицитность как проявление принципа избыточности и уточняя, что речь идет именно о формальной избыточности, свойственной фразеологизму как раздельнооформленной единице, он выделяет следующие способы эксплицирования: 1) "Наращивание" исходного фразеологизма (слова): змей - змей сипатый (шелудивый, рогатый); 2) Соединение слов с "равноправными" значениями: ни слуху ни духу, ни богу свечка ни черту кочерга; 3) "Разложение" слова во фразеологизм: пороть - задать порку, валять - дать валку (валю, перевалку) и др. [Мокиенко, 1989, с.131-141].

Все перечисленные точки зрения, хотя и исходят из принципа соответствия языковых планов выражения и содержания, трактуют это соответствие далеко не однозначно: само понятие эксплицитности пока не имеет той степени адекватности, которая позволяла бы дифференцировать на строгом основании имплицитное и эксплицитное в языке. Не в последнюю очередь это обусловлено тем, что непосредственному восприятию доступны только речевые формы, тогда как содержание представляет собой в наивысшей степени языковой "оборотень", покрытый тайнами "черного ящика". Это позволяет высказывать различные предположения о семантической организации языка. Мы предполагаем, что существует обширная область языковых резерваций, которые могут переходить из одного семантического состояния в другое с такой легкостью и пластикой, что их формальная фиксация в адекватном виде невозможна. В какой-то мере их можно рассматривать как семантические примитивы (если позаимствовать этот удачный термин у А.Богуславского), или как массу лингвистически непроясненных (т.е. не существующих как единицы языка), но имеющих, несомненно, лингвистическую основу знаний. Обозначим их рабочим термином тезаурусная схема события, не уточняя пока, являются ли они фоновым знанием говорящих или суть "тени" языка, отображающиеся на этом фоне.

Возьмем следующий тривиальный пример: Яблоко висит на ветке яблони. В терминологии некоторых исследователей это будет псевдопредложением [3вегинцев, 1976, с.185-186]. С точки зрения коммуникативного назначения, или интенции, это предложение относится к прагматическому типу констативных, содержащих "нечто вроде [я утверждаю]" [Почепцов, 1975, с.181]. Однако любой взрослый носитель языка отметил бы также его тавтологичность. Болгарин сказал бы, что по-болгарски нельзя сказать "Ябълката виси на клона на ябълката", но уже из соображений семантико-стилистических: болгарским эквивалентом яблони является ябълка или ябълково дърво. Наверняка найдется много людей, которые, прочитав предложение, спросили бы "Ну и что?" (намек на то, что эвристическая полезность такого утверждения равна нулю). Лингвист скажет, что "все-таки это правильное предложение", но поинтересуется его актуальным членением. Ребенку можно объяснить, что "так говорят взрослые", иностранцу, что "так говорят русские" и т.д. и т.п.

Человек, листающий толковый словарь русского языка, удивился бы, если бы узнал, что предложение Яблоко висит на ветке яблони можно "истолковать": ['плод', который 'находится в вертикальном положении, на весу, без опоры' на 'небольшом боковом отростке, побеге' `фруктового дерева из семейства розовых'] (СО).  Однако он вряд ли удивится, если мы объясним ему, что здесь не одно, а как минимум четыре утверждения: 1. Яблоко на ветке яблони может только висеть (не *возвышаться, стоять и т.д.); 2. На ветке яблони может висеть только яблоко (не *вишня); 3. Яблоко может висеть только на ветке яблони (не *на стволе или под веткой, хотя реально оно находится под веткой). 4. Яблоко может висеть только на ветке яблони (не *вишни).

"Сказано то, что сказано" - так можно определить эту логическую парадигму предложения, отражающую лингвистический аспект наших знаний о ситуации. Тот факт, что исходное предложение воспринимается как тривиальное суждение и может вызвать у собеседника ряд нежелательных реакций, является свидетельством того, что мы вторгаемся в сферу "языковых примитивов". Продолжая преодолевать сопротивление языка и все дальше тавтологизируя его, мы употребили бы (в качестве отрицательного материала) выражения *яблоко яблони, *ветка ствола, *яблоко ветки или *рука тела, *нос лица и т.д. Запрет на такие выражения можно объяснить закономерностями сочетаемости, соположенностью предметов, понятием части и целого и т.д. Эти объяснения можно дополнить тем соображением, что язык имеет своего рода защитный механизм, который срабатывает по мере приближения к элементарным схемам, хранящимся в "невыразимом" агрегатном состоянии. Вместо вышеуказанных словосочетаний мы чаще прибегаем к иносказаниям: плод яблони, рука человека или конечность тела, пальцы руки (не * ладони), нос человека или нос - на лице (не *нос лица, нос  головы) , ветка яблони, яблоко на ветке, яблоко с ветки и т.д.

Однако вернемся к теме. Коль скоро существует такая тезаурусная схема, полная экспликация которой привела бы к тавтологии языка и описывающих выражений, и коль скоро она не может быть предметом сообщения, а лишь его основанием, то в конкретных актах говорения логичнее использовать лишь ее вербальные перифразы, или репрезентанты, эквивалентные друг другу благодаря общему основанию имплицирования - схеме. Например: Осенний яблоневый сад. Ветви гнутся от тяжести плодов. Так и хочется вскарабкаться наверх и сорвать хотя бы одно из этих творений природы. Или: Он сорвал яблоко; Мы идем собирать яблоки; Яблоня даст хороший урожай (= будет много яблок).

Экспликатором схемы может быть и слово с абстрактной семантикой (плод, урожай), и описательное выражение (одно из этих творений природы). Однако глаголы сорвать, собирать таковыми уже не являются: по характеру своего значения они обозначают действия, вносящие изменения в исходной ситуации, выраженной существительным яблоко / яблоки.

Субъект действия, характер действия, если они не названы, тут же превращаются в элементарные схемы, но не стираются полностью, поскольку человек - центральная фигура языка и как лицо говорящее и как главное действующее лицо мира, о котором он говорит [3олотова, 1982, с.5]. Словосочетания типа фарш из мяса - мясной фарш, конструкция из железобетона - железобетонная конструкция, башня из металла - металлическая башня, домик из карт - карточный домик обозначают предметы, которые прошли этап своего реального становления как артефакты, творение рук человеческих [Х - приготовить, построить, сделать - фарш, башня, домик, конструкция]. Это подтверждается словарным толкованием значений железобетонный 'сделанный из железобетона', мясной 'приготовленный из мяса' (СРЯ) и т.д. Однако никакие процедуры экспликации не помогут нам добраться до субъекта, он множествен, вездесущ и определим лишь как Х. Точно также глаголы приготовить, сделать, построить являются именами сложных действий, семантическое дробление которых скорее всего приведет нас к некоторой другой тезаурусной схеме. Ведь железо и бетон, мясо и карты тоже суть фабрикативы, ср. мясо 'часть туши убитого животного` (СО). Можно предположить, что за именем артефакта стоит синтетическая тезаурусная схема, ассоциирующая эмпирический опыт с вербальной "предысторией" становления вещи.

Аккумулятивная функция словообразовательных морфем имеет непосредственное отношение к процессам перевода смыслов в достояние тезаурусных схем, причем, как отмечают исследователи, возможен и обратный процесс перевода производного слова в толкующее его выражение. Мы не столь далеки от мысли о существовании непосредственной связи между сегментными значениями морфем, на трудности в определении которых указывалось неоднократно, и подъязыковой семантикой. Можно предположить, что процессу образования и включения в регулярный обиход многих слов предшествует и сопутствует типизация представлений о соответствующей реалии и вычленение на субъязыковом уровне некоторого синтетического образа-схемы, который "подпитывает" дальнейшее вербальное картирование данной реалии, приближаясь к тому неуловимому феномену, который в лингвистике обозначается абстрактным термином семантический инвариант. Так, разработка месторождений нефти и газа, вычленение целой профессиональной сферы работников, производства, механизмов, территориальных подразделений в бывшем СССР, то есть того, что можно обобщенно назвать нефтяной промышленностью, имело своим следствием создание целого ряда производных слов с основой нефть: нефтепромысел, нефтеловушка, нефтепирс, нефтеперевалочный, нефетеналивной, нефтянка (двигатель, баржа) и т. д. Люди, профессионально занятые в этой сфере, называются нефтяниками. Когда случаются сбои в доставке нефти, говорят коротко Нефтяники подвели, причем нефтяником может быть и слесарь, и трубоукладчик, и водитель, и учетчик, и даже министр нефтяной промышленности. Отсюда расширительное толкование слова нефтяник - 'работник нефтяной промышленности, специалист по нефти' (СО).

Было бы известным упрощением считать, что лингвистический механизм новообразования сводится к взаимодействию производящей основы нефть и суффикса -яник- со значением деятеля. Было бы также натяжкой считать, что имплицируется смысл, подобный словарному толкованию, поскольку оно является парафразой тезаурусной схемы, причем не единственной. Как представляется, это обстоятельство затруднило составителей "Русско-болгарского словаря", которые для перевода слова нефтяник воспользовались именно этой парафразой 'работник в нефтена индустрия; специалист по нефта, петрола' (РБР). Возможен простой перенос слова в болгарский язык, который в принципе восприимчив к русской лексике, с его дальнейшей "обкаткой". Однако слово не может опереться на соответствующую тезаурусную схему в подъязыковой семантике болгарского языка.

Тенденцию к резюмированию схемы обнаруживают и некоторые слова эксклюзивного (по Р. Холлу) типа простой, обычный, нормальный, прямой, пустой и др. в функции атрибута либо предикативного признака. Так, говорящий может заявить о себе "Я человек простой (прямой, нормальный)", относя себя к типу людей, которые ведут себя "как надо, без обиняков". Показательно также употребление прилагательных в функции ограничителя признака при противопоставлении нескольких предметов: с узорами - простой, шелковый - обычный, нейлоновый - простой и т. д. По свидетельству Л.А. Капанадзе, в таких случаях "ситуацией речи "задается" какое-то свойство, качество, "индивидуальность" вещи, а когда надо выразить отсутствие этого качества, т.е. семантически противопоставить одно слово другому, в ход идут "всезначащие" слова" [Капанадзе, 1973, с.455]. В своем комментарии по этому вопросу Н.Д. Арутюнова пишет: "Как правило эксклюзивный (по своей семантике) атрибут характеризует первичное, основное значение имени. Он употребляется для его "консервации", охраны от возможных мутаций. Это показатель использования слова в его обычном (обыкновенном) смысле". И далее: "В силу того, что эксклюзивные прилагательные входят в антонимические отношения с открытым рядом слов, они не могут получать строгих семантических определений" [Арутюнова, 1976, с.97].

Откуда исходит негация "не такой" в эксклюзивных употреблениях? Семантикой  этих  слов  выражена  лишь  некоторая  область  предполагаемых признаков, каждый из которых противопоставлен исходному; дальше установления этой области говорящий не идет. Следовательно, эта область характеризуется некоторой "неразложимостью", синкретизмом. Но при необходимости уточнения в речи используются слова с прямой референцией. Имеющие широкое хождение в устной речи слова-"губки" типа времянка, стекляшка, железка, меховушка вряд ли являются показателем словотворческой лени. Кроме приниженной оценки они содержат точно рассчитанную отсылку к оценочной ступеньке "элементарных вещей". Однако в высказывании Это не печка, а так времянка слово времянка имеет вполне определенный референт - печку, сделанную наспех, и поэтому низкого качества, которую придется менять

В теоретическом плане вполне правомерно разделение нарицательных имен на две группы по специфике их значений - на группу именных лексем и группу адъективных и глагольных. По мысли А.А. Уфимцевой, значение именных лексем носит абсолютный характер даже в тех случаях, когда они обозначают абстрактный признак типа синева, доброта. "Семантика же глагольных и адъективных лексем относительна в силу того, что в ее основе лежит понятие признака, который как по логике вещей, так и по логике мышления имплицирует некоторую субстанцию, предмет, которым он должен (может) быть придан. Поэтому лексическое значение глагольных и адъективных лексем, выражающее неполное понятие, отдельный признак, отношение или состояние предмета, предопределяет и способ его языкового выражения имплицитные лексические синтагмы, реализующие основные типы смысловых отношений: "агенс - действие", "субъект - состояние", "действие - объект" и т.п. [Уфимцева, 1977, с.42-43].

Развивая эту мысль и входя в известное противоречие с ней, можно было бы добавить: по логике вещей не менее очевидной является связь между частью крыша, рука и целым строение, человек: крыша – 'верхняя часть строения, покрывающая его`, рука - 'верхняя конечность человека от плеча до пальцев' (СО). По логике мышления мы связываем не только предикат нагретый с объектом воздух, но и абстрактный признак "температура" с его носителем воздух, тело и т.д. Глагол температурить в предложении Он температурит является средством перифразирования некоторой ситуации "Тело Х-а имеет повышенную температуру, или тело Х-а неестественно горячо, что было проверено измерением". Впрочем, мы опять встречаемся с запретом на прямое, буквальное выражение, о котором говорилось выше: нельзя сказать *Его тело температурит.

По логике мышления абстрактный признак связывается с процессивным: температура плавления (чего-нибудь), обозначая не столько температуру, сколько тот критический порог, после которого начинается разрушение вещества, названное плавлением. Г.А. 3олотова, проводя различие между элементарными единицами синтаксиса - синтаксемами по набору синтаксических позиций (функциональным свойствам), отмечает, в частности, характерную для синтаксем с орудийным значением (топором, из лейки, на машинке, в микроскоп и др.) ограниченность, поскольку "в самой действительности категория орудия неотделима от категории действия" [Золотова, 1988, с. 11].

Имплицитную синтагму в языке можно рассматривать как специфическую "запись ситуации", существующую в виде условно расчлененного кода. Ее презентирование в речи допускает широкую вариативность. В предложении Он рубил дрова компонент [топор] извлекается без всякой правки. В предложении Рубка леса воспрещается "запись ситуации" развернута (не сокращена!) до двух элементов: действия и объекта. В предложении Топор самый страшный враг леса имплицитная синтагма подменена персонификацией. В предложении Он засучил рукава, и через минуту во все стороны летели щепки отсутствует какой- либо компонент синтагмы, но ее эксплицирование производится по косвенным признакам. Имплицитность в данном случае это уже чистый факт речи: есть подразумевание, но нет опущения, есть полноценная грамматическая связь между предложениями, но нет импликации, вывода второго предложения из первого. Нарушение импликации или ложная импликация (если засучить рукава, то во все стороны полетят щепки) может служить объективным показателем имплицитности, но не структурной, а информационной. То есть у нас есть основание включить в процедуру экспликации не только искомую ситуацию [начал рубить дрова], но и первоначальную фазу [взял топор в руки]. Предикат рубить и инструментатив топор удобнее рассматривать здесь порознь.

К чисто речевому (текстовому) способу имплицирования можно отнести и так называемые имплицитные бессоюзные сложные предложения с невербализованным смысловым звеном. Подобную трактовку мы находим у И. Недева. Он использует следующий прием экспликации невербализованных компонентов:

 

Нещо трепна във водата. Божура се наведе и погледна: изплава пак образът и, тя се усмихна... (И. Йовков )

Нещо трепна във водата. Божура се наведе и погледна, за да разбере какво трепна във водата, и видя, че изплава пак образът и, тя се усмихна...

 

Смысловые отношения первого компонента предложения с подтекстом создают "информационный голод", речевой поток обрывается но не прерывается логико-смысловая цепь повествования. Она временно "погружается вглубь", но снова "всплывает" на поверхность, чтобы реализоваться во втором компоненте предложения. Автор считает, что обязательной экспликации подлежат три компонента: обстоятельственное предложение цели со сказуемым типа "понять-понимать", "получить-получать" и т.д.; поясняющее подчиненное предложение,  которое "насыщает лексико-грамматическую сочетаемость сказуемого" первого предложения или конкретизирует его элемент с более общим значением ("информация", "знание", "сведение"); независимая синтаксическая конструкция, обозначающая способ обнаружения, с помощью зрения, слуха и т.д. [Недев, 1990, с.36]. Возникает лишь сомнение в том, насколько правомерно описывать эти логико-смысловые шаги в однозначных терминах грамматических конструкций.

Вследствие несимметричности синтагматики языка и речи возникают функционально соотносимые конструкции, обладающие способностью взаимозамещения: план по продаже молока государству - план по молоку - молоко (ср. в непринужденной речи: Молоко горит); испытания ядерного оружия - ядерные испытания; штанга фантастического веса - фантастическая штанга и т.д. Глубокое теоретическое осмысление синтаксической соотносительности мы находим у Н.Ю. Шведовой. Рассматривая синтаксические ряды как единицы языковой системы, она пишет: "Синтаксический ряд - это по самой своей природе живая ячейка языковой системы, внутренне изменчивая и постоянно подвижная: это как бы своеобразная лаборатория, испытывающая и апробирующая все то новое, что возникает в речевой практике" [Шведова, 1966, с.70].

Можно ли рассматривать приведенные выше новообразования как экономные? По-видимому, да, если рассматривать их как факты речи, имплицирующие предыдущие члены ряда. Возможно, нет, если учитывать, что они эксплицируют один и тот же ряд; в противном случае мы отрицаем единство членов самого ряда. Однозначно высказывался по поводу такой экономии Р.А. Будагов: "Если более короткое предложение по существу осмысляется на фоне более длинного предложения, то первое не может рассматриваться как более "экономное", чем второе. Количественные отношения между словами осложняются отношениями качественными, не позволяющими  говорить  об  экономии первого  (короткого) синтаксического типа сравнительно со вторым (длинным) синтаксическим типом" [Будагов, 1972, с.25].

Разграничение между языком и речью в плане имплицитности часто проводится на базе противопоставления глубинных и поверхностных структур. Так, конструкции диалог с камнем за пазухой и диалог с водителем за рулем осмысляются как тождественные по своей поверхностной структуре, но нетождественные по своей глубинно-смысловой организации. В первой конструкции вставное (парантетическое) камень за пазухой  "незаконно", не по рангу заняло место основного, матричного (лицо, собеседник) и всячески препятствует его экспликации, ср., громоздкое диалог с камнем за пазухой с соседом. Однако необходимо дополнить, что участники ситуации проглядывают за семантикой существительного диалог - "разговор Х-а с Y-ом", которое является именем ситуации, эксплицирующим типизированную тезаурусную схему. Отсюда накладываемое языком ограничение на образование предикативной производной лексемы, но "разрешение" на перифразы - вести диалог, состоится диалог, диалог не удался и т.д.

В таком же ключе рассматривается регулярное в речи скрещение, "стыковка" нескольких предикатных отношений [см. Ломтев, 1979] типа Я помню его молодым:  1. Я помню его; 2. Он был молодым. Или: Что ж, в газетке лозунг точен. Не беги в кусты да в хлеб, где в газетке лозунг точен совмещает 1. В газетке - лозунг;  2. [Х читал (1)],  3. Лозунг точен. Если рассматривать это явление с точки зрения возможности более развернутого (предикативного) выражения, а такая возможность сопровождает любое речевое построение, тогда следует признать перечисленные конструкции имплицитными. Но этот критерий не является единственным. Если исходить из соображений стиля или же выразимости мысли в целом, которая уже состоялась и наблюдается постфактум, можно говорить о полной экспликации, разумеется, вкладывая в этот термин столь же противоположный смысл, сколько и в предыдущем. Мы отказываемся от их противопоставления. Предмет сообщения по идее должен быть шире предмета номинации в речи, подобно тому как предмет номинации шире признака, положенного в основу наименования. Это несоответствие имеет краткое объяснение: сущность языка состоит не в том, что он нечто обозначает, а в том, что нечто сообщает [Колшанский, 1976, с.22].

Рассмотрим следующий отрывок:

-У вас что, музей имеется? Галерея?

- Какой там... Так, краеведческий мечтаем, на общественных началах.

 [мечтаем создать музей на общественных началах].

В предикатной структуре глагола мечтать резервировано место для объектного актанта с конкретизирующим характером. Выражение этого объекта может выглядеть как простое заполнение актантного места: мечтать о каникулах (автомобиле, друге, отдыхе) или как развернутый предикат - Они мечтают создать музей на общественных началах. В обоих случаях возможна номинализация с сохранением валентностей субъекта и объекта желаний, транспозиция не меняет существенно объектных свойств предиката. Предмет же наших желаний всегда действенен, он не замыкается на вещи, а представляет собой некоторую воображаемую ситуацию, "положение дел", при которой вещь видится в выгодной для нас позиции, обращенной, приближенной именно к нам.

Степень сложности этой ситуации, количество ее элементов в редких случаях поддается исчислению. Поэтому взятый нами в квадратные скобки способ экспликации не вполне корректен. Во-первых, потому что возможны другие лексические варианты (открыть, организовать, построить, учредить и т.д.). Во-вторых, потому, что говорящий связывает определенные надежды не столько с фактом создания такого музея, сколько с фактом его работы и возможной пользой от этого. Пока нет такой процедуры, опираясь на которую мы могли бы однозначно эксплицировать этот  информативный  компонент сообщения, поскольку номинации подобного рода имеют лимитирующий характер и семантически приближаются к эксклюзивам.

Своеобразна и семантическая роль объектных лексем в сочетаниях типа говорить о машине, стремиться к силе, требовать бумаги, страсть к знаниям, специализироваться по рыбам и др. Информационно они намного богаче, нежели их собственная эксплицитная семантика, поскольку берут в нагрузку функцию темы, имплицирующей сложную ситуацию. Проиллюстрируем это примером: Мода "мини" в значительной степени определена популярностью спортивного стиля. И поэтому она требует обуви на низком каблуке (газ.). Мода требует не наличия определенных предметов самих по себе, а определенных действий, связанных с ними. Имя объекта обуви является одновременно именем частично обозначенной ситуации [Х - предпочитать обувь на низком каблуке] или нескольких сопряженных ситуаций [Х - выбирать / покупать / надевать / носить - обувь...]. С точки зрения предикатной структуры глагола требовать существительное обувь является его синтаксическим актантом, но с точки зрения семантической роли в имплицировании сложной ситуации оно выступает как своеобразный предикат. Наконец, с точки зрения структуры имплицированной ситуации оно является реальным объектным актантом. Имена с подобной ролевой спецификой можно называть квазиактантами.

Общеизвестно, что в лингвистической теории нет жестких границ между сферами языкового и речевого. Когда мы говорим "речевое построение" (слова, сочетания слов, предложения), мы утверждаем две вещи: во-первых, это построение языковых единиц по языковым правилам с конвенциональным характером, образующих орудие общения; во-вторых, это ближайший, непосредственный продукт общения, фиксируемый в актах речи и имеющий некоторую сверхзадачу - выражение мыслей, целей и намерений говорящих в данной ситуации. Руководствуясь интуицией, можно предположить, что имплицитность как языковая категория имеет смысл в том случае, если мы находим ей подтверждение в структуре сообщений. “Переход к имплицитным значениям - это переход из области семиологии языка в семиологию речи” [Никитин, 1988, с.142]. По-видимому, в самом языке не должно быть ничего невыраженного, не закрепленного формой или образцом: характеристика "невыраженный” не вполне согласуется с характеристикой "конвенциональный”.

 

<<назад |
к сайту |
вперед>>

 

 

??????.??????? "Anivas"© 2010 www.sedword.com