<<назад |
к сайту |
вперед>>


ГЛАВА II

 

ТЕЗАУРУСНАЯ СХЕМА ЭКСПАНСИВНОГО ДЕЙСТВИЯ И ЕЕ ЛЕКСИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ

 

 

 

ПОНЯТИЕ  ЭКСПАНСИВНОГО  ДЕЙСТВИЯ

 

 

Здесь будет предпринята попытка детализировать изложенные в предыдущей главе представления о механизме взаимодействия языковых значений и тезаурусных компонентов сознания. Мы высказали предположение, что между первыми и вторыми существует прослойка особой семантической природы, которая и является в принципе той нулевой отметкой, выше которой находится "язык"` в традиционном понимании, а ниже - образы, представления, чувственные данные.

 

"Основная связь, лежащая в основе всякого знания, состоит не в простой ассоциации между объектами (поскольку это понятие отрицает активность субъекта), а в "ассимиляции" объектов по определенным схемам, которые присущи субъекту" [Пиаже, 1983, с. 90].

 

Нам остается только решить, на каком уровне будет вестись исследование: в пределах соотношения нескольких слов и словосочетаний или большей части массива словаря. Применительно к именам действий это будет соответствовать понятиям “микросхема” и “макросхема” действия.

В качестве такой макросхемы, опирающейся на большую часть лексического массива языка, выступает, по нашему представлению, совокупность элементарных понятии, связанных с обобщенными образами и оценками, которые отражают восприятие человеческой активности под специфическим углом зрения: с точки зрения того, какие действия, поступки Х-а влияют на окружающих (У-а), как осуществляется это влияние, в какой степени оно соответствует намерениям Х-а и У-а, общеприемлемой норме, в каких пределах осуществляется это воздействие, как распределяются ущерб и/или выгода между двумя участниками действия (или Х-ом и участником ситуации, находящимся в отношении непреднамеренной партиципации). Назовем эту макросхему тезаурусной схемой экспансивного действия.

Каковы составляющие этого действия? Чем оно отличается от других действий? Достаточны ли логические критерии для его характеризации, существует ли чисто концептуальный каркас семантики экспансивного действия? Содержатся ли в средствах языка жесткие указания на то, что действие экспансивно? Какова "дисперсия" этой тезаурусной схемы на уровне лексического обозначения, или каковы вербальные модификации схемы? Как распределяются семантические роли в экспликации схемы, отдельных ее фрагментов между языковыми концептами? Каковы возможные искривления, отклонения от курса, заданного семантикой кода в актах коммуникации, или каковы прагматические условия девальвации схемы в пользу конкретной информации? Эти и другие вопросы вряд ли можно осветить с достаточной полнотой, если учесть и нелингвистические аспекты моделирования схемы. Мы вынуждены довольствоваться лишь краткими объяснениями по поводу отдельных сторон проблемы, причем в той степени, в какой это удовлетворяет целям лингвистического исследования.

Прежде всего нас интересует экспансия в человеческом смысле и в человеческих отношениях. На этом основании мы исключаем из списка имен глаголы типа жалить, бодать, клевать, облапить и другие подобные в их непереносных значениях, что, однако, не означает, что они исключаются из метафорического механизма сознания. Мы абстрагируемся также от строгих дефиниций понятии "влиять", "причинять", "воздействовать", но одновременно вкладываем в понятие экспансии следующий смысл: экспансия - это целенаправленные действия Х-а (совокупности Х-ов) либо состояния Х-а, которые то ли по характеру, то ли по замыслу, то ли по результатам способны вызвать изменения в сфере У-а (совокупности У-ов), изменить привычный для него статус, норму, создать ситуацию дисбаланса интересов, сил, возможностей, но никогда - в пользу только У-а. В общем случае экспансия проявляется как влияние, вмешательство в некоторое положение дел на стороне У-а, поэтому она крепко спаяна с аксиологией говорящего.

В принципе можно утверждать, что главной фигурой экспансивного действия является У, пациенс, лицо, испытывающее состояние, причиненное действиями Х-а. Это "страдательное лицо", если говорить не о конкретных ситуациях, а о подъязыковой семантике, является основным аргументом определения действия как экспансивного, он является "ценностью", на которую "покушается" Х. В речи все может выглядеть иначе: действие <бить> является вполне благородной акцией, когда бьют врага, действие <арестовать> просто спасительно, когда речь идет о преступнике (арестовали преступника).

          Угол зрения говорящего может менять полюсы обозначения: один и тот же акт экспансии в сферу У-а может расцениваться как вмешательство либо как заступничество, ср.:

         - Зачем ты вмешиваешься не в свое дело?

         - Я хотел заступиться за человека.

Заступиться значило бы скорее всего, ‘выступить каким-то образом против того/тех, кто ущемляет права некоего человека’; У-ом здесь оказывается не реципиент (за кого) помощи, а некто третий, выпавший из семантики обозначения, но присутствующий на импликативном уровне обозначения. Все эти особенности, связанные с необходимостью подать актуальную, живую информацию, не колеблют оснований схемы, а лишь подтверждают, что импликация схемы не имеет конкретных адресов.

Пациенс экспансивного действия не всегда равен прямому семантическому объекту имени действия. Ряд так называемых безобъектных глаголов так или иначе имплицирует некоторое условное страдательное лицо, в их семантике содержится отсылка к более широким тезаурусным основаниям, и в этих случаях мы будем говорить об условном пациенсе (УП), подразумевая при этом концептуализованные представления об ущербности того, кто может оказаться в положении У-а. Мы имеем в виду прежде всего глаголы типа безобразничать, пакостить, бесчинствовать, сорить, обозначающие действия, которые причиняют много хлопот, вносят беспорядок, вынуждают У-а тратить силы на преодолевание действий Х-а. Это также глаголы типа важничать, высокомерничать, возомнить (о себе), капризничать и др., обозначающие устойчивые экспансивные качества Х-а, претендующего на привилегированное положение в социальном пространстве. Это также глаголы, обозначающие агрессивные и предагрессивные состояния Х-а, например: бесноваться, беситься, безумствовать, свирепствовать, лютовать, буянить, ожесточиться, свирепеть, стервенеть, подлеть и т.д.  Это также глаголы типа хитрить, лукавить, плутовать, жульничать, мошенничать, обозначающие действия, вводящие У-а в заблуждение, и т.д. и т.п.  Имена с подобной одноролевой спецификой проявляют экспликативную избирательность: они обозначают сферу "Х и его состояния, качества, поступки", сфера У-а дана лишь в ретроспективе глаголов, для чего нужна отсылка к тезаурусным основаниям.

В экспликации макросхемы экспансивного действия участвуют слова из "черного списка" языка, клеймящие, бранные, унижающие достоинство того, кто является адресатом перформативных актов речи. Подобные средства речевого воздействия на статус У-а, хотя и непоследовательно, но отражают полярность участников экспансивного действия. Слова типа трус, щенок, заморыш, салага и др. сигнализируют о позиции Х-а, человека, обладающего превосходством над адресатом в каком-либо отношении. Слова типа негодяй, мерзавец, злодей, изувер, сволочь, стерва и др. отмечены позицией У-а, ставшего или считающего себя объектом экспансии. Это противоположение слов обретает смысл только в рамках экспансивной схемы тезауруса; вне схемы, на конкретно-лингвистическом уровне они объединяются на общих семантических основаниях.

          Не является по существу лингвистическим вопрос об источниках формирования схемы экспансивного действия, поскольку мы вышли бы на уровень причинно-следственных связей. Нужно констатировать, что у нас нет естественного языка, основанного на делении "природное / человеческое", вот почему возможность описания некоторых природных феноменов средствами из экспансивного "словаря" создает положение, при котором модальность обозначения является единственно возможным способом объективного описания, ср.: Его ударило (убило) молнией; Цунами разрушили порт; Землетрясение напугало всех; Пожар уничтожил посевы и т.д. Поскольку предикаты ударить, убить, разрушить, пугать, уничтожить могут иметь своим референтом ситуации с участием конкретных лиц и социальных объектов, напрашивается следующий вывод: в сигнификативный потенциал имени экспансивного действия могут вмешаться референты, к которым характеристика "экспансивный" в принципе неприложима. Но для выражения мысли используются языковые одежды, скроенные по меркам схемы.

В большей мере сказывается модальность описания в выражениях, содержащих переоценку исходной ситуации:

 

Ветер был настолько сильным, что падали (рушились) жилые построения; людям стало негде жить

Ураган лишил многих жителей крова над головой

Наводнение было таким внезапным и сильным, что многие не успели эвакуироваться и утонули в воде

Наводнение унесло много человеческих жизней

Эти туфли мне малы, и когда я в них хожу, у меня болят ноги

Туфли жмут/измучили меня

 

 

Как видно, имена экспансивных действий могут использоваться в номинативной функции экспансионализации стихийных явлений, феноменов природы, место Х-а в схеме может замещаться в речи какими угодно семантическими актантами, равно как и место У-а. Это объяснимо, поскольку схема не является жестким предписанием говорящему, она не может и не должна предопределять способа выражения мысли. К ней прибегают при необходимости, к ней примеривают конкретные события и поступки.

Предположим, что на собрании рабочих предприятия некто Х сказал: "Давайте с завтрашнего дня не выйдем на работу, иначе ничего не изменится". Он еще не Х, поскольку совершил нейтральное действие <говорить/сказать что-то>. Но он станет Х-ом, если один из тех, кому это невыгодно, возразит: "Не надо навязывать свое мнение другим". Кто-то скажет: "Петров подстрекает к забастовке". Начальство скажет: "Такие, как Петров, провокаторы (провоцируют конфликты, забастовки)". Все подчеркнутые предикаты, отсылающие к нейтральному действию, в конфликтной ситуации способны к его замещению и искажению, поскольку оно вовлекается в орбиту экспансивных, ему приписываются соответствующие признаки в зависимости от критериев оценки действия и его результатов.

 

"Дескриптивные признаки полностью погашаются, когда на первый план выступает субъективный аспект оценки" [Вольф, 1985, с.30].

 

Аксиологические колебания носителей языка - факт достаточно известный, чтобы подвергать его сомнению [См, Ивин, 1970, с.28-30]. Предикаты духовной сферы организованы сложно в силу множества перекрещивающихся связей между ними, неоднозначной интерпретации отраженных категорий поведения, сплетения эмоциональных и оценочных моментов. Референтом имени экспансивного действия может стать самый безобидный и ничтожный факт, но в случаях, когда к нему прилагается кореферент - оценка намерений, возможных последствий, исходному действию могут приписываться признаки экспансии.

Экспансивное действие, с которого сняты аксиологические критерии, выглядит совершенно нейтральным. Онтологических признаков действия мало, чтобы признать его экспансивным.  Так, глагол воровать имеет своим референтом нейтральное с точки зрения схемы действие <брать/взять что-либо>, обремененное сигнификативными признаками в плане а) отношений собственности и обладания (признак 'чужая вещь'); б) законности и морали (признак 'преступный'); в) результата (признак 'делать своим, присваивать' - см. толкование в СО).

Добавим: этих признаков недостаточно, чтобы отнести действие к экспансивным, поскольку отсутствует отсылка к У-у, к тем изменениям, которые происходят в его сфере. Точнее, она является импликацией схемы с главным лицом - У-ом, и относит действие к типу аннексирующих.

Интересно различие в словарных толкованиях русского воровать/ красть и болгарского крада:

 

      воровать - преступно присваивать чужое имущество (СО)  

      крада -       присвоявам нещо чуждо без знанието и съгласието на притежателя му (БТР)

 

Как в семантическом, так и в юридическом плане важнейшим экспансивным признаком действия <воровать - крада> является признак 'без ведома и согласия обладателя вещи'. Производным от него является признак 'преступный'. Наконец, следует добавить не отраженный в толкованиях, но существенный для схемы результирующий признак аннексии: ущербность У-а состоит в том, что его сфера обладания уменьшается на какую-то долю. Мы могли бы считать таким признаком значение 'обездолить', если бы могли извлечь его из семантики глагола обездолить вне импликаций данного глагола.

Но вот полярный случай: референция глагола может быть принесена в жертву кореференту, или некоторому аксиологическому аргументу схемы, восхождение к которому направлено в сторону от референции. В русском языке есть предикаты злоумышлять, злодействовать. Является ли злоумышление злодеянием? Является ли действие <задумывать нечто плохое> экспансивным, если нет фактических признаков действия, а лишь догадка, основанная на косвенных данных или на чистом подозрении, недоверии? Позиция говорящего здесь столь же сильна и неопровержима, сколь слаба и субъективна. Ведь практически не встречаются выражения типа Я злоумышляю следующее. Позиция деятеля смещена позицией наблюдателя, выносящего суждение и оценку, перед нами чисто аксиологический предикат. Компонент 'зло' доминирует над компонентом 'задумать нечто' и практически затирает его, приравнивая понятие "мыслить" к понятию "делать плохое".

Место аксиологического аргумента может занимать логический аргумент, или некоторое свернутое суждение. Таков случай с глаголом попустительствовать - 'проявлять попустительство' [‘отсутствие противодействия чему-н. недопустимому, противозаконному’] (СО). Семантика действия имеет опосредованный логическим заключением характер (ср.: 'отсутствие противодействия...'). Денотативная ориентация глагола сводится к некоторой ситуации-прототипу: {Некто N предпринял действие, считающееся незаконным. Х знал об этом, но не сделал ничего, чтобы помешать N, хотя он мог, имел право, власть, силу и время. В результате действия N пострадал У}.  Здесь еще нет экспансии. Она вырастает из семантики логического вывода: Х допустил, чтобы N нанес ущерб У-у, таким образом он способствовал успеху N. Это попустительство. Х попустительствовал N. Ущербность положения У-а является исходным логическим аргументом квалификации позиции Х-а как "действия" и как экспансии.

В еще большей мере прямая референция глагола может уступать место схематическому кореференту в случаях, когда семантика действия означает отсутствие всякого действия. Глагол бездействовать являлся бы лингвистическим нонсенсом, если бы не выражал имплицитного императива "Нужно действовать", ср.: бездействие - 'отсутствие деятельности, должной энергии'. Преступное бездействие (СО). Он являлся бы также логическим нонсенсом, если бы его семантика приравнивалась лишь к понятию покоя ('ничего не делать'). Обратимся к толкованиям в БТР:

 

бездействие - 1. Липса на всякакво действие. Той държеше цяла една армия в бездействие.

                       2. Липса на разпоредителност, на энергия. Дължи се на директорско бездействие.

бездействувам - Стоя в бездействие; нищо не върша, не предприемам. Властта бездействуваше при това нещастие на народа.

 

Примеры, данные в СО и БТР, расходятся с толкованиями значений: толкования даны в виде логических перифраз понятия "покой" ('не действовать', 'отсутствие всякого действия', 'ничего не делать'). Примеры же показывают, что речь идет об оценке ситуации, в которой некто Х, имеющий определенные обязанности, выполняет их ненадлежащим образом и лишает других какой-то возможности. Предикат бездействовать гиперболизирует ситуацию-прототип. "Оценочное сравнение принципиально отлично от того, что принято называть сравнением. Оно не уподобляет, не фиксирует в разном общие признаки, не устанавливает сходства, оно взвешивает и подводит итог" [Арутюнова, 1983, с. 332] .

Эти нюансы, может быть, несущественны для лексикографической интерпретации значения, но предупреждают, что экспансия имеет не только грубые формы физического вмешательства, и что при определении лексических параметров схемы следует учитывать уровень осмысления события и возможные импликации значений.

Глагол бездельничать, "персоналия" Х-а бездельник обозначают устойчивый признак человека, не занимающегося никаким полезным трудом (см. также тунеядец - тунеядствовать, трутень, отчасти паразит паразитировать), но это может осмысляться как вред и по каналам негативной оценки трансформироваться в экспансию:

 

До каких пор мы будем кормить этих

бездельников!           [Они объедают нас]

Квалификация "вредный" является сильным аксиологическим аргументом, особенно в сочетании с некоторым оценочным стереотипом. Как отмечал А.М. Пешковский, "ленится - это значит "поступает нехорошо", "дурно ведет себя", вообще "делает что-то нехорошее, недозволенное" (хотя в данном случае это "делание" сводится, в сущности, к ничегонеделанию) [Пешковский, 1956. с.76].

В дальнейшем мы попытаемся разграничить уровни осмысления события, акценты в номинации, а также соотношение эксплицитного и имплицитного в вербальной семантике экспансивного действия.

 

<<назад |
к сайту |
вперед>>

 

 

 

??????.??????? "Anivas"© 2010 www.sedword.com