<<назад |
к сайту |
вперед>>

ГЛАВА III

 

СЕМАНТИЧЕСКАЯ ПОЛЯРИЗАЦИЯ ЭКСПАНСИВНОГО ДЕЙСТВИЯ В РУССКОМ И БОЛГАРСКОМ  ЯЗЫКАХ

 

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

 

 

Сопоставительное языкознание имеет своей предпосылкой инвариантность человеческого мышления. "В принципе законы языка не есть законы его форм. Его внутренняя структура управляется не динамикой звуковых форм, - источники ее лежат в мышлении человека, которое, в свою очередь, есть лишь отображение реальности мира, и поэтому существенные свойства языка определяются, в конце концов, едиными закономерностями реального мира" [Колшанский, 1976, с. 53].

Задачей сопоставительной типологии является определение соотношения всеобщего, общего и специфического в сравниваемых языках [Гак, 1983, с. 8]. Всеобщей чертой языков является тождество их коммуникационной техники: "в основе коммуникации лежит развертывание признаков предмета" [Серебренников, 1976, с. 8]. Общие черты языков устанавливаются в плане генезиса, структурной типологии языковых систем и теории языковых контактов. Специфические особенности языка устанавливаются в его конкретном сопоставлении с родственными или неродственными языками. Так, установлено, что болгарский язык характеризуется четырьмя главными специфическими особенностями, выделяющими его из славянской группы, среди них, в частности, - отсутствие склонения и постпозитивный определительный член [см. Единството на българския език ..., 1978, с. 19-20].

Соизмеримость языков, как неоднократно подчеркивалось, возможна лишь при условии применения к ним одних и тех же мерных единиц [Солнцев, 1976; Успенский, 1962; Юсупов, 1988; Ярцева, 1981]. Принцип терминологической адекватности относится как к описанию отдельных уровней языков, так и к методам представления связей единиц в пределах данного уровня. В первом случае существенно единое определение исходной единицы (метаединицы) описания, во втором - специфика представления этой единицы (непосредственные составляющие, члены предложения или понятие "узла" предложения). Указанный принцип хорошо себя зарекомендовал при изучении внутренней сопоставимости языков.

Однако понятие имплицитного выводит нас из сферы языка. Прямое сопоставление пресуппозиций невозможно, если под этим понимать стоящие за конкретным высказыванием знания. Тождество предмета сопоставления возможно при типизации этих знаний и установлении некоторого аналога отношений между значениями языковых единиц и схемой знаний. Речь идет об особом основании сравнения, надзнаковом, которое не растворялось бы в смутной массе идей, догадок, личных впечатлений. Один из подходов состоит в выработке "сценариев" ситуаций, "тем сообщения", "фреймов" и других компактных структур знаний [Ван Дейк, 1989; Филлмор, 1988].

Другой подход состоит в выработке единиц, не связанных с конкретными языками, т.е. не зависящих от особенностей одного или нескольких языков, но достаточно тесно связанных с языком и в этом смысле не являющихся внеязыковыми. Для них предложено название ноэмы. Цель - создание ряда ноэматических систем и определение механизмов перехода от абстрактного уровня к языковым [Хегер, 1990].

Третий путь связан с идеями разработки особого содержательного словаря, "словаря смыслов". Он должен быть либо формализованным аналогом естественного языка, либо построен на базе конкретного языка, что сближает его с использованием родного языка как языка- эталона.

Четвертый путь исследования межъязыковой имплицитности связан с надеждами, которые возлагаются на теорию и практику перевода. Практика перевода дает богатый иллюстративный материал, свидетельствующий о реальных семантических диспропорциях между языками, которые обнаруживаются на разных формальных уровнях. Отсюда критическое отношение к возможностям двуязычных словарей. "Двуязычные словари, объясняя значения слов одного языка словами другого, в лучшем случае отражают соотношения языковых систем. Они почти не дают тех реальных параллелей, которые устанавливаются между словами двух языков в речевых актах" [Гак, 1977, с . 101].

Предлагаемый нами подход - это попытка выявить соотношения двух систем на словарном уровне, но так, чтобы эти слова были ориентированы на подъязыковую реальность и лишь потом - на речевые акты. На первом месте стоит типология действий, обозначаемых глагольными именами. Эта типология ориентирована на онтологический результат, что позволяет отнести ее к универсалиям, не зависящим от способа обозначения действия (ср.: лгать - обманывать - придуриваться- мошенничать - вводить в заблуждение; обвесить - обмерить - обсчитать; лжец - обманщик - фальсификатор - лжесвидетель; лживые слова - обманчивый жест – фальшивая улыбка; ложь - обман - подделка и т. д.).

Мы пытаемся объяснить имплицитность слов как семантический феномен не общими констатациями о влиянии энциклопедического фонда говорящего на понимание высказываний, а путем создания некоторого более или менее адекватного аналога отношений между семантическими единицами и концептуальной таксономией мира.

Избранный нами подход имеет семасиологическую направленность. По словам О.Есперсена, факты здесь излагаются "с внутренней стороны" и, естественно, рядом оказываются в первую очередь синонимы [Есперсен, 1958, с. 33]. В то  же  время  среди  исследователей  нет  единства  по вопросу о характере этой "внутренней стороны", о способах ее организации и воплощения в языке. Не определена четкая граница понятийных и языковых категорий. В одних случаях понятийные категории ставятся над языком: будучи универсальными, они получают лишь ту или иную интерпретацию в грамматике определенного языка; например, категория субъекта и способы ее презентации в структуре русского предложения [Бондарко, 1978; 3олотова, 1982]. В других случаях они объявляются "скрытыми" семантическими категориями, скрытой грамматикой [Булыгина, Крылов, 1990; Кацнельсон, 1972], тем самым они как бы включаются в понятие "язык", но лишь в той мере, в какой язык трактуется как частично открытая для изучения формальная система.

Ш. Балли в подтверждение тезиса о том, что элементы языкового материала взаимодействуют в памяти друг с другом, "взаимно притягиваются и отталкиваются и никогда не остаются изолированными" [Балли, 1955, с. 30], пытается провести грань между явными речевыми ассоциациями (ср. дерево для дровосека и для изнывающего от жары путника) и языковыми "скрытыми ассоциациями, которые, не исключая других, неизбежно возникают одновременно с представлением знака, независимо от всякой ситуации и от всякого контекста" [там же, с. 151].  Примеры, которые он приводит (мяукать - о кошке, ржать - о лошади), - это тот случай, когда ассоциации основаны на знании признаков только данного предмета; связь между словами представляется не такой скрытой: как и в других подобных случаях, она проявляется в виде семантической совместимости глагола с определенной категорией предметных имен [см. Уфимцева, 1980, с. 43].

Но так ли очевидна связь между глаголами прятать, видеть, искать, найти в языке? Для того чтобы определить наличие какой-то связи и ее языковой характер, необходимо спуститься на ранг ниже языка и войти в тезаурусную схему, причем в части дезориентирующих действий. Нейтральное действие <класть что-нибудь куда-нибудь> обозначается глаголами р. прятать, б. скривам тогда, когда есть У, который не должен это "что-то" увидеть, и в итоге остается в проигрыше. Более того, У - это лицо, которое ищет (будет искать, но не должно найти) данный предмет. Таким образом, единственный тип языковой зависимости между этими  глаголами, который можно установить и назвать "скрытым отношением", представляет собой мотивированное схемой включение слов в некоторый экспансивный сценарий.  Их назначение состоит в том, чтобы маркировать некоторую нейтральную ситуацию с точки зрения нестандартных условий: существует У, он ищет эту вещь, может ее увидеть, это невыгодно Х-у, Х прячет вещь. Слова со значениями 'прятать, скрывать', появившись и закрепившись в языке, продолжают начатую на тезаурусном уровне связь с глаголами обнаружения: это "новое братство" проникает в словарные дефиниции и проявляется косвенно в толкованиях значений.

Подобную связь мы обнаружим между именами пенитенциарных действий и глаголами помилования: глаголы миловать, щадить, прощать и др. под. семантически включают компонент 'не наказывать' и по смыслу сложнее первых. Поскольку они являются именами альтернативных наказанию поступков, они связаны с первыми отображением общей семантики действия; вместе с тем эти отношения не поддаются описанию таким образом, чтобы можно было бы изучать глаголы сами по себе.

Иными словами, на вопрос о том, можно ли схему экспансивного действия причислить к универсалиям, ответ должен быть положительным. Если эти "скрытые ассоциации" между словами являются нитями, посредством которых они вовлекают друг друга в тезаурусное пространство, то нет сомнения, что они стоят усилий языковеда.

Схема экспансивного действия - это психосемантическая реальность, которая требует своего выражения средствами языка. При этом, однако, способы и средства ее выражения зависят в большой степени от семантического фонда языка, от доступной техники выражения. Различия между русским и болгарским языками, наблюдаемые к настоящему времени, не являются кардинальными. Они свидетельствуют либо о том, что отношение "схема - словесное обозначение" является историческим, т.е. динамическим процессом, либо о том, что экспликация схемы порождает в каждом языке свое собственное семантическое поле, которое является составной частью идиоматичности языка. Первое положение может служить исходной посылкой, второе нуждается в разработке.

Задачей сопоставительного исследования родственных языков с учетом проявления подъязыковых отношений является выявление общего и специфического в системе “подъязык — языки А и В”.

 

<<назад |
к сайту |
вперед>>

 

 

??????.??????? "Anivas"© 2010 www.sedword.com